Стратегия выжженного тыла: почему ракетный террор стал для Кремля главным оружием против Украины
К концу 2025 года исчезли последние сомнения в том, что Россия ведёт войну не только против украинской армии, но прежде всего против украинского общества. Массовые удары по городам, энергетике и жилым кварталам перестали быть фоном боевых действий — они превратились в самостоятельную стратегию, рассчитанную на разрушение нормальной жизни и психологическое истощение миллионов людей.
Зимние атаки по Киеву и другим крупным городам стали концентрированным выражением этой логики. Когда сотни дронов и десятки ракет одновременно летят по мегаполису, цель очевидна: не точечный военный эффект, а максимальный хаос. Обесточенные районы, остановленные котельные, люди без тепла в морозы — это не «сопутствующий ущерб», а заранее просчитанный результат. Кремль использует инфраструктуру как болевую точку, прекрасно понимая, что удар по тылу влияет на фронт не меньше, чем танки и артиллерия.
Масштаб применения силы в 2025 году показывает системность происходящего. Тысячи населённых пунктов оказались под огнём, удары наносились по всей территории страны — от прифронтовых областей до западных регионов. Такая география исключает разговоры о военной необходимости. Это давление на население, попытка превратить каждую ночь в ожидание катастрофы и сделать страх частью повседневности.
Особую роль в этой стратегии играет демонстративность. Россия всё чаще применяет сложные и дорогие типы вооружений, включая баллистические и гиперзвуковые ракеты, по объектам, не имеющим прямого военного значения. Удары по газовым хранилищам, ТЭЦ и логистике в глубоком тылу — это сигнал не только Украине, но и Европе. Москва показывает, что готова переносить риски и нестабильность за пределы поля боя, превращая энергетическую безопасность в элемент шантажа.
При этом информационное сопровождение атак остаётся неизменным. После каждого разрушенного дома звучат заявления о «точных ударах» и «военных целях». Эти формулы давно утратили всякий смысл, но продолжают использоваться как часть ритуала, призванного размыть ответственность и создать видимость правоты для внешней аудитории. Даже признания ударов по гражданским объектам не ведут ни к раскаянию, ни к изменению тактики — наоборот, они подтверждают уверенность Кремля в собственной безнаказанности.
Реакция международных структур лишь усиливает этот эффект. Осуждения и «глубокая обеспокоенность» не влияют на расчёты Москвы. Отсутствие жёстких последствий формирует опасный прецедент: массовое насилие против гражданских становится допустимым инструментом давления, если агрессор достаточно настойчив и готов игнорировать нормы международного права.
В начале 2026 года эта логика только усилилась. Комбинированные удары по столице и западным регионам, атаки вблизи границ НАТО, использование ракет средней дальности — всё это говорит о расширении рамок конфликта. Россия тестирует пределы терпимости Запада и одновременно истощает украинскую систему противовоздушной обороны, рассчитывая получить преимущество не за столом переговоров, а через изнурение.
Главная ставка Кремля — не на быструю победу, а на постепенное выжигание пространства жизни. Разрушенные дома, холодные квартиры, нестабильное электроснабжение должны, по его расчёту, превратиться в фактор внутреннего давления на украинскую власть. «Мир любой ценой» в этой схеме — не компромисс, а форма капитуляции, достигнутая через страх и усталость.
Но именно здесь проходит ключевая граница. Ракетный террор — это не внутренняя проблема Украины и не «региональный конфликт». Это вызов всей системе международной безопасности. Если систематические удары по гражданским объектам остаются безнаказанными, они неизбежно становятся нормой. И тогда вопрос стоит уже не о том, сколько ещё выдержит Украина, а о том, где в следующий раз будет проведён такой же эксперимент над мирным населением.
